А-П

П-Я

 Купить диплом можно на i-diploma.com      https://elitnoe.ru/complexes/819-zhk-ilove-i-love-aylav-ay-lav-bochkova-11a 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


— А тебе и не надо верить, — ласково сказал Шендерович. — Тебе надо просто запомнить. Я-ни Ста-вра-ки… Заучи это наизусть.
Дружеская ладонь, трепавшая Гиви по плечу, сжалась в мощный волосатый кулак, и этот кулак завис перед носом Гиви.
— Хорошенько заучи.
И, уже тетке:
— Да вы, мамочка, не тревожьтесь. Он не буйный… Во всяком случае, я пока еще с ним справляюсь…
Тетка поспешно привстала, вздохнула — грудь у нее обширно заколыхалась (Гиви стыдливо отвел глаза), и направилась к выходу.
— Пойду я, — сказала она, ни к кому конкретно не обращаясь, — вы уж тут сами…
И боком вышла из двери, которая тоже только притворялась дверью, потому что не открывалась, как всякой порядочной двери положено, а ходила в пазах.
Шендерович задумчиво смотрел ей вслед.
— Во-во! — в голосе Шендеровича прозвучало странное удовлетворение. Он задумчиво оглядел пустую каюту и тоже вздохнул.
Гиви мрачно поглядел на него.
— Что я делаю на корабле? — сухо спросил он.
— Плывешь, — рассудительно ответил Шендерович.
— Куда плыву? — забеспокоился Гиви.
— В Турцию.
— Зачэм в Турцию? — Неожиданно у него прорезался совершенно карикатурный акцент… Откуда, уныло думал он, устаившись на корявые большие пальцы ног, сроду же не было… От потрясения что ли? — Какая Турция, слушай?
— Челночим мы с тобой, — пояснил Шендерович. — Пару дней туда, сутки в Стамбуле, пару дней обратно. Подумаешь, делов-то, в Турцию сплавать. Да не волнуйся ты так, смотреть же страшно. Пойдем сейчас, позавтракаем… Нарзанчику выпьем, на палубе посидим, позагораем, на девок посмотрим. Чем плохо?
— В шезлонгах посидим? — оживился Гиви.
— А то…
Гиви продолжал глядеть на него исподлобья.
— Слушай, — шепотом спросил он наконец, — Я правда Ставраки, а?
Шендерович пожал плечами.
— На время, — сказал он, — только до Одесской таможни. Товар привезем и ты опять будешь Гиви… Как там тебя дальше?
— Месопотамишвили. — застенчиво сказал Гиви.
— Во! Опять Меспопотами… швили… Я ж говорю, на пару деньков… Ставраки, сука, загулял, с концами свалил, а теплоход уже, блин, дудит, билеты не сдашь — потеря пятьдесят процентов, а то и все семьдесят, а у меня у самого проценты тикают, да за перевес, суки, сдерут больше, чем весь товар стоит — квота у них… А так на троих разбросаем… Потом — мы бы с Алкой вдвоем сколько бы вывезли — по полторы на рыло, а с тобой уже, считай, почти пять… Со Ставраки, вернее…
Он мрачно поглядел на внушительные кулаки.
— Гад он, этот Яни, вот что я тебе скажу… Так людей подвести! Не подвернись ты, уж не знаю что бы и делали… Хорошо, паспорт у него я еще тогда отобрал, когда он по пьяни в фонтан ресторанный полез плескаться, а билеты все у Алки были.
— Я что? — ужаснулся Гиви, — по чужому паспорту еду?
— Кто сейчас на это смотрит, — успокоил Шендерович, — тем более, что ты один к одному эта сволочь Яни…
Он наклонился к Гиви.
— Ну чем плохо — задарма в Турцию прокатиться? Целые сутки в Стамбуле, и даже не свой паспорт. Гуляй — не хочу! Девок снимай, кути — все оплачиваю! В пределах разумного, конечно! Или нет — бабки выдам, на них гуляй! Сотню баксов выдам — на них в Турции можно неделю в гареме султана резвиться… Плюс десять процентов с дохода.
— Дэсять?! — Гиви слушал себя с омерзением.
— Ну хорошо, — торопливо согласился Шендерович, — пятнадцать…
— Дорожные расходы особо.
— Дорожные особо. — Шендерович дал роскошную отмашку, — чего уж там.
Гиви вздохнул. Ему хотелось свернуть Шендеровичу могучую шею. Да если б он, Шендерович, поговорил с ним, с Гиви по человечески, так мол и так, друг Гиви, помоги, позарез нужно, век буду… Разве он, Гиви, отказал бы? Не отказал бы! А тут — напоили, погрузили, как бревно бессловесное, и не в насилии дело, не в произволе — в обмане… Нельзя друга обманывать. С которым до этого мешал водку с пивом, которого хлопал по плечу, котрому говорил: «Хороший ты мужик, брат Гиви!». Теперь Гиви все это вспомнил. Так не помнил, а сейчас — вспомнил. Нехорошо это… Не по мужски… Не по дружески, в конце концов!
Так Гиви и хотел сказать Шендеровичу, взять вот и сказать что он, Гиви о нем, о Шендеровиче думает, но тут дверь каюты вновь поехала вбок и в проеме появилась Неалка, свежая, бело-розовая, светлые волосы заколоты зубчатой пластиковой бабочкой.
— Мальчики! — сказала Неалка, блеснув белыми зубами и ласково кивнув персонально Гиви, — мальчики! Кушать.
— Пошли, друг Яни! — Шендерович положил Гиви на плечо тяжелую ладонь. — Пошли, порубаем… Сразу полегчает. Шкары только не забудь.
— А? — рассеянно переспросил Гиви.
— Ботинки, говорю, надень… Некультурно оно как-то…
— А-а… — сказал Гиви.

* * *
— Минералки я тебе сейчас! Минералочки! — заботился Шендерович.
Гиви равнодушно кивнул.
Хорошо было кругом… мирно… По залу бойко курсировали молоденькие официантки, в панорамные окна лился перламутровый свет моря, чайки с криком метались над волнами в наглом ожидании пищевых отходов…
Рядом сидела Неалка, энергично управляясь с салатом. Второй соседкой оказалась давешняя баба из их каюты. Время от времени она подозрительно косилась на Гиви. Стул свой она явно старалась отодвинуть как можно дальше — насколько позволяла круглая форма стола. Зато Неалка сидела к Гиви вплотную и пару раз прижалась к нему крутым бедром. Компенсация за причиненные неудобства, цинично думал Гиви — дураком он не был. Циником, впрочем, тоже. Просто надругались над ним с особым цинизмом — и красавец Шендерович и Неалка эта… Им, значит, можно, а ему, Гиви, нельзя?
— Слушай, — он обернулся к Неалке, которая нагло взглянула ему в глаза, — а тебя-то как зовут?
— Так мы ж вчера на брудершафт с тобой пили, — она не отводила простодушного светлого взгляда.
— Не помню, — сухо сказал Гиви.
— Алла, — представилась Неалка. — можно Алка.
— Кучеренко? — с ужасом переспросил Гиви, поскольку мир опять утрачивал реальность.
— Почему — Кучеренко? Колесниченко.
— Ну, — великодушно разрешил Гиви, — это еще ничего.
— Знакомьтесь! — Шендерович вытянул длинную руку, обнял Алку, заодно прихватив и Гиви, и притиснув их друг к другу, — это, друг Яни, наш переводчик и гид… Она диссертацию пишет, представляешь? По трюкологии…
— Тюркологии, — поправила Алка, бесстыдно прижимаясь одновременно к Гиви и Шендеровичу, — но вообще, если честно, я компаративистикой занимаюсь. А тюркология это так, несерьезно.
— Чего ж челночишь? — упрекнул ее Гиви.
— А Мишка попросил!
— Ты кушай-кушай, друг Яни! — продолжал беспокоиться Шендерович. — Может пивка?
— Ну уж нет!
— А я бы выпил! Девушка, милая…
— Оклемался? — тетка напротив глядела то на Шендеровича, то на Гиви с испуганной надеждой.
— А то! — сказал Шендерович, накладывая себе на тарелку гору пестрого салата. — Я ж говорю, он в норме. Водку только с пивом ему нельзя, а так — в полной норме…
— Кому ж можно, — с тоской заметила женщина. — Никому нельзя. Вон, свояк мой… Допился, миленький, в дурке теперь…
— Мужчины, — многозначительно произнесла Алка. Интонация у нее была такая, словно речь шла о красивых, но необузданных животных. Гиви себя зауважал.
— Ага… — согласилась тетка, но почему-то без алкиного энтузиазма. — Ночью буянить не будешь, а, золотко? — она взглянула на Гиви с тихой мольбой.
— Нет, — буркнул Гиви. Ему очень нравился салат, но чисто умозрительно — организм явно желал принимать только минералку и ничего больше. Сволочь этот Шендерович! Не меньше его, вроде, вчера пил — и лопает как кашалот…
— В Турцию, значит, едете? — тетке было скучно и хотелось поговорить.
— Вроде того, — неопределенно отозвался Шендерович, наворачивая салат.
— Я тоже в Турцию, — сообщила тетка.
— А что? — забеспокоился Гиви, — теплоход еще куда-то плывет?
— Да нет, — успокоил его Шендерович, — Не боись! Тольки до Стамбула.
— Та кто его знает, — неуверенно поддержала его тетка, — говорят, что до Стамбула… Ничего, золотко, не расстраивайся… Ты на меня погляди — я, вон, тоже боюсь, а еду.
— Чего берете? — профессионально заинтересовался Шендерович.
— Халат беру, нейлоновый, платье хлопчатое… жарко там, говорят…
— Нет, — поморщился от тупости тетки Шендерович, — чего обратно везти будете?
— А я, дорогуша, ничего обратно не везу. Я в Турции остаюсь. Няней нанимаюсь… бебисеттером…
— Ситтером.
— Как скажешь, золотко…
— Да зачем ради такого хорошего дела аж в Турцию ехать? — удивился Шендеровивич, — А то у нас всяким крутым няни не нужны. У меня вон друг обыскался, триста баксов в месяц кладет…
— Нельзя мне дома, — с тоской произнесла женщина, — ну никак нельзя.
Гиви напрягся. Тетка с виду была совершенно безобидной, но кто ее знает? Может, ее мафия преследует? Или милиция? Или и те и другие вместе? Лучше бы держаться от таких подальше — может, она вообше контрабандист матерый… В чулке, скажем, прячет, или где там они, женщины, контрабанду возят.
— Что вдруг? — лениво спросил Шендерович.
И почему это он ничего не боится, подумал Гиви. Ему тоже хотелось ничего не бояться. Но он не умел.
— Тебя как звать-то?
— Михаил Абрамович.
— Ты вот послушай, Абрамыч… И ты тоже, золотко — Яни или как там тебя. Дома, дома… А по мне лучше где угодно, чем дома… И, главное, чтобы море… Говорят, они не достают, через большую воду…
— Да кто не достает? — заинтересовался Шендерович.
— Кому надо, — веско ответила женщина, — те и не достанут…
Она ж параноик — с горечью подумал Гиви. А еще от меня шарахалась…
— Думаешь, я сумасшедшая, да? — зорко взглянула на него женщина… — а ты не думай… ты лучше послушай… Тогда и скажешь, права была Варвара Тимофеевна, ох, права… я то есть… Потому что случилась со мной такая история…
Какая история случилась с Варварой Тимофеевной, или Почему Варвара Тимофеевна едет в Турцию
Папа мой помер рано, царство ему небесное, а мамочка учительница у нас. Родную речь в школе преподавала. Хорошая мама. Но строгая. Ее даже учителя боялись. И нас она твердой рукой — и за маму, и за папу. Мол, выучу-воспитаю, профессию дам в руки, а тогда уж и помирать можно. И ведь правда — выучила. Нинку, старшую, в торговый техникум ильичевский определила, Ваньку, среднего, в техникум дорожный, а меня, младшенькую, на бухгалтера. Ну, выучились мы, разъехались… Ванька вообще после армии в Салехарде остался, дороги строить, там и окрутила его Лилька… Мама недовольна была, ох, недовольна, не понравилась ей Лилька эта. Даже на лето их не звала… Сам женился, сам и живи. А вот Нинку любила — и зятя любила… А любила ее мама потому, что Нинка из всех нас самая красивая была. Певунья… Поет, бывало, а мама сидит, голову рукой подопрет, слушает… на Нинку смотрит. Любила ее очень. Ванька, говорит, что, ломоть отрезанный, а тут свое, кровное, дочка — она завсегда маме ближе… Ну, Нинка маму тоже любила. Письма ей писала, посылки, открытки на все праздники… И тут, значит, письмо приходит на Пасху, Нинке, что, мол, слегла я. Мне не написала — ей написала. Приезжай, пишет, доченька, совсем я плоха, ноги не ходют, скрась мои последние денечки, потому как ты у меня единый свет в окошке… Нинка, золотко, сразу отпуск за свой счет, лекарств импортных накупила — от ног, от головы… поехала… Ну, позвонила мне, из Сычавки уже, с почты, мол, маме плохо, но ты не беспокойся так уж сразу — я пока тут при ней посижу, а хуже станет, так я тебе телеграммой отобью… А у меня квартал закрывается, не продохнуть, так что я говорю, ты держи меня, Ниночка, в курсе, я если что, так сразу… та пока вроде и не надо, говорит… Ну, значит, я пока там дебет с кредитом свожу, Нинка мне из Сычавки позванивает раз в неделю… как там и что… мамочке, вроде, чуть получше стало, помогли лекарства импортные… Ходит помаленьку, и уже даже на огород заглядывает, уже за лопату хватается — не удержишь ведь! Нинка ей — мамочка золотая, не волнуйтесь, я сама — вы, мамочка, лежите, болейте на здоровье… Весна в том году ранняя была, жара, аж черви из земли полезли Так и лезут — земля шевелится!
Ну, прихожу я как-то домой, соседка мне и говорит — мол, был тебе звонок, из Сычавки. Я говорю — Нинка, что ль? Опять мамочке хуже? Та нет, говорит, вроде, сама она, Прасковья и звонила… Ну, раз мама, то я — что? Значит, на ногах уже, раз до почты дошла. Звонила, значит, чтоб младшенькая не волновалась. Хотя меня она не очень баловала, мама, суровая была, чтоб приласкать, так никогда… А ведь вырастила, выучила, образование дала… Легко ли одной троих поднять?
К ночи, значит, опять звонок. Межгород. И, вроде, все в порядке, а сердце что-то заколотилось… Нехорошо заколотилось…
Беру трубку — и верно, мама. Приезжай, говорит, доченька моя золотая, Ниночка-то померла! Такое горе, такое горе! Плачет мама. Я — как? Нинка? Она ж крепкая была, Нинка, молодая еще, здоровая, красивая… Мамочка-то наша, дай ей бог здоровья, лицом не вышла, а Нинка ох, хороша была… ох, хороша… Вся в папу— покойника…
А так и померла, плачет мама, в одночасье, и скорая уже уехала, лежит, говорит, в гробу наша Ниночка, такая красивая… Рассказывает, а сама все плачет. Любила она ее, Нинку-то.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54
 https://sdvk.ru/Kuhonnie_moyki/vreznye/ 
   Яндекс.Метрика

 https://www.pharmacosmetica.ru/eshop/result.html?mark=392